Маэстро приехал на родину своих предков, чтобы создать атмосферу классики

Счастливый случай – именно так расценивает дирижер Никон Родюков приглашение Томской филармонии сыграть с Томским академическим симфоническим оркестром. О Томске он слышал с детства, знал, что здесь родился его дед, но уроженцу Екатеринбурга ранее не доводилось бывать в нашем городе. Стоит ли говорить, что предложение Никон принял с радостью?

После первой репетиции мы поговорили с маэстро о его корнях, его необычном имени, о Томске и, конечно, о музыке венских классиков, которую предстоит исполнить на концерте «Атмосфера. Классика».

В поисках корней

– Итак, вы ехали в Томск, зная, что едете на родину предков, на родину вашего дедушки?

– Не только деда. Если быть точным, наша фамилия упоминается в документах Томской губернии с середины XVII века. История рода не то, чтобы культ, но в нашей семье очень чтится. Как я себя помню, с моего детства, всегда с большим трепетом, с теплом, даже с чувством гордости произносилось имя Алексея Дормидонтовича Родюкова, купца 1-й гильдии, говорилось о томских корнях, о томских купцах, которые в свое время были почетными гражданами Томска.

– И первым делом, как только приехали, пошли на поиски родового «гнезда»?

– Да, тут же, как только заселился в гостиницу, собрался и пошел на улицу Карла Маркса, нашел дом под номером 31 – это доходный дом Николая Дормидонтовича Родюкова, моего двоюродного прапрадедушки. Мне даже удалось попасть внутрь. Я прошел в цокольный этаж. Меня встретила женщина, спросила, кто я. «Я – Родюков». «О, понятно», – ответила она. Рассказала, что в прошлом году администрация Томска отдала им это здание. Здесь планируют открыть региональный центр по работе с трудными подростками. Женщина сказала, что здание будут реставрировать. Не знаю, насколько это получится сделать, но я был бы рад, честно говоря, если бы удалось. Потому что это здание 1912 года постройки, в стиле модерн – культурное наследие.

– Это памятник архитектуры федерального значения. Недалеко от этого дома стоит Знаменская церковь, там и был крещен Николай Родюков.

– Возможно, в этой же церкви крестили и моего деда, Никона Владимировича Родюкова. Знаете, я нашел и дом, где жил мой прадед, Владимир Алексеевич, с семьей, где родился дедушка. (Показывает в телефоне фотографию). Двухэтажный каменный дом с ажурным балкончиком.

– Каковы же первые впечатления от знакомства с городом? Исторический район «Пески», где жили ваши деды и прадеды – не самый фешенебельный.

– Я ехал сюда, понимая исторические особенности региона. Ехал не в провинциальный город, а в бывший центр губернии, который был духовным и культурным центром. В Томске сохранился дух дореволюционного города. Таково мое первое впечатление. В атмосфере города сохраняется даже та энергия дореволюционного уклада жизни… Я приятно удивлен тем, что сохранились деревянные дома. Конечно, не просто сохранять и реставрировать… Но они выглядят очень атмосферно. Архитектурный ансамбль Томска очень красивый.

Патриарх или фотоаппарат?

– Вы носите имя деда, довольно редкое сегодня имя – Никон. Для музыканта такое имя лучше псевдонима. Но как вам в детстве с ним жилось? Не дразнили?

– Как ни странно, мама предложила так меня назвать. Хотя имя передается по мужской линии. В школе я не испытывал никакого дискомфорта. Для домашних я был Ника, для одноклассников – Найком. Прозвище получил по марке известной спортивной одежды.

– Интересно, кто-нибудь связывал ваше имя с именем патриарха, который преследовал раскольников?

– О, вы мне напомнили о шутке, которую мы придумали с моим другом: все люди, при упоминании имени Никон, делятся на два лагеря. Первые – чтят религию, вторые – уважают марку фотоаппарата «Никон». Знаете, когда приходят меня фотографировать, я сначала интересуюсь маркой фотоаппарата: «Canon»? Тогда – нет. Разрешаю только «Nicon’ом» снимать».

Гайдн – планета, а Моцарт – солнце

– В разговоре о Томске, вы затронули тему атмосферы. Концерт тоже называется «Атмосфера». Каким секретом надо владеть, чтобы создать нужную атмосферу на концерте?

– Дирижерская профессия в чем-то граничит с волшебством. Как бы это забавно ни звучало. Иногда даже не требуется что-то говорить, достаточно почувствовать и захотеть, чтобы возникла какая-то энергия – так называемая химия. В первую очередь она зависит от взаимопонимания между дирижером и оркестром. Если между ними возникли отношения, а на концерте к исполнителям присоединяется публика, то эта химия и будет творить атмосферу. Но такие вещи математически не просчитываемые. Это из разряда шестого чувства. Если оно возникнет в зале, то слава Богу… Поэтому в создании атмосферы каких-либо секретов нет. Либо она возникает, либо нет.

Хотя… Как дирижер, как интерпретатор произведений, я, пропуская их через себя, могу что-то подсказать оркестру, попросить сыграть в том или ином фрагменте как-то иначе, не прямым, а более окрашенным звуком, а в другом месте применить не такое резкое сфорцандо (внезапное динамическое усиление звука), сделать более мягкий акцент. Чтобы музыка лилась естественно, а музыкальная ткань не рвалась. Почему-то я всегда музыку ассоциирую с тканью. От дирижера зависит, чтобы эта ткань была где нужно – тягучей, эластичной, а в другом эпизоде – напротив, более жесткой. Это все – не «от головы», а от ощущения, это все – на кончиках пальцев.

– В программе: Моцарт, Гайдн, Стамиц – венские классики. Что важно для венской классики? Чистота звука? Точность в исполнении партитуры? Красота архитектоники музыки?

– Все, что вы перечислили – это и нужно.

– В программу концерта вы предложили добавить Моцарта, его Увертюру к опере «Похищение из сераля». Почему?

– Гайдн – это, конечно, огромная величина. Он – большая планета в Солнечной системе венского классицизма. Но Моцарт, как ни крути, это солнце! Вся венская классика вращается вокруг него. И я посчитал, что без Моцарта в этой программе просто нельзя обойтись.

– Должна заметить, что Увертюра к опере «Похищение из сераля» крайне редко звучит в концертах. Да и сама опера – редкая гостья на музыкальных подмостках.

– Согласен. Крайне редко ее исполняют, к сожалению. Хотя это совершенно потрясающая музыка. Моцарт создает атмосферу восточной сказки. Мне больше всего в этой опере нравится соединение простоты и пышности, праздничности. Сколько бы я ее ни слушал, сколько бы ни дирижировал, я всегда восторгаюсь этой музыкой.

– А как часто вам приходилось работать с Концертом для альта Стамица?

– Если честно, я с этим произведением работаю впервые. Конечно, я его слышал. Моя старшая сестра – альтистка, и она не раз его играла. Но мне не довелось даже аккомпанировать ей, когда я работал в Уральском оркестре. Тем более не дирижировал Концертом. Музыка Стамица – симпатичная, она мне близка. И я рад, что предложили ее исполнить.

Признаюсь, что и 104-ю симфонию Гайдна я тоже буду дирижировать впервые. Поэтому готовлюсь к Гайдну и Стамицу, как к первому свиданию.

Музыкальность в наследство

– Ваше замечание про старшую сестру вдруг заставило еще раз вспомнить про ваши томские корни. Ваш прадед, Владимир Алексеевич Родюков, был не только сыном купца, который первый в Томске оборудовал паровую мельницу, но и музыкантом. Известно, что он брал уроки вокала в Италии.

– А прабабушка была пианисткой. Она окончила Московскую консерваторию.

– Значит, вас можно назвать потомственным музыкантом.

– Я музыкант уже в четвертом поколении.

– Выходит, что семейные традиции повлияли на выбор профессии.

– Не могу сказать, что у меня не было выбора. Но когда выбор очевиден, зачем что-то искать? Должен заметить, что мое детство пришлось на довольно сложный период, на 90-е годы, стране было не до искусства. Но в нашей семье в приоритете всегда была музыка. Я с самого рождения в нее был погружен. У отца была огромная коллекция виниловых пластинок – разные дирижеры, разные музыканты. Я слушал лучших исполнителей.

– Но как из контрабасиста вы превратились в дирижера? Быть артистом оркестра – это одна ответственность, а выход к оркестру – совершенно другая…

– Да, я начинал как инструменталист. Поступил в знаменитую музыкальную школу при Уральской консерватории в класс скрипки. Но после третьего класса меня перевели на контрабас. В 2010 году я окончил консерваторию как контрабасист, а в 2020-м, в пандемию, еще раз окончил ее уже как дирижер.

Что повлияло на мое решение стать дирижером? Когда был контрабасистом, то работал параллельно в двух оркестрах – в Уральском филармоническом, и в театре оперы и балета (сейчас «Урал Опера Балет»). В оперном отработал 10 сезонов, в филармонии – 11. И пока я играл в них (это очень хорошие коллективы), я рос профессионально, внутренне, духовно. И в какой-то момент почувствовал, что могу больше, чем просто отвечать за функцию контрабаса в оркестре. Самое главное для дирижера – не сомневаться в себе. Это сложно, но нужно. Важно верить в себя и двигаться вперед.

– География оркестров, с которыми вы работали – обширная, от Хабаровска до Ростова-на-Дону. А это значит, что вам не раз приходилось предъявлять себя новым коллективам. Страшно выходить к оркестру?

– Я помню свой первый раз. Это был студенческий оркестр Уральской консерватории. Тогда мне пришлось дирижировать ни много, ни мало «Матушкой Гусыней» Равеля. Это довольно непростая музыка. Не то, чтобы я растерялся… Но адреналин зашкаливал.

Сейчас, когда выхожу к оркестру, я уже ничего никому не доказываю. Мне надо найти контакт с музыкантами и с ними вместе подготовить художественные произведения к концерту. Как растение, должно вырасти, покрыться листвой и зацвети, так и бутон музыки должен раскрыться, а зрители почувствовать его аромат.

– Мне кажется, что, гуляя по Томску, вы заручились поддержкой города. Искренне надеюсь, что «родные стены» помогут вам на первом свидании с томскими слушателями.

Беседовала: Татьяна ВЕСНИНА